kudesnica27 (kudesnica27) wrote,
kudesnica27
kudesnica27

Categories:
  • Mood:

О прочитанном: "История одного города" М.Е.Салтыкова-Щедрина

Я вновь решила делиться в своем блоге впечатлениями о прочитанном. Я не претендую на качественность своих отзывов, которые по своему стилю напоминают, пожалуй, школьные сочинения, но , во-первых, по прошествии времени мне бывает их интересно перечитать,  во-вторых, может быть, для кого-то послужат ориентиром в чтении. Итак:
М.Е. Салтыков-Щедрин.  «История одного города».
Я читала эту книгу еще в школе, как и все. И, конечно, ни капли ее не поняла. Мне казалось, это – грубый и злой пасквиль на весь род человеческий, и больше я произведений Салтыкова –Щедрина не касалась вплоть до случая, произошедшего около года назад. В интернете мне встретился афоризм, выдернутый из «Истории одного города», а именно: «ежели чувствуешь, что закон полагает тебе препятствие, то, сняв оный со стола, положи под себя». Я долго смеялась, а потом подумала, что когда я была школьницей, фраза эта на меня такого действия произвести в принципе не могла. Зная, что Салтыков-Щедрин некоторое время жил в Рязани и занимал здесь должность вице-губернатора, и что, естественно, некоторые впечатления от данной службы послужили импульсом к написанию «Истории…», стало мне любопытно это произведение перечитать.
Подумано – сделано, и теперь я вам точно скажу: в школе это читать бессмысленно. Наоборот, можно охоту отбить к замечательному автору. Впрочем, это спорно, потому что хорошая книга всегда своего читателя найдет, тем более, если читатель знает о ее существовании. В любом случае, прочитать ее сейчас -  с позиции прожитых лет и некоторого управленческого опыта – было правильным решением. Разумеется, над ее страницами не только смеешься, но порой одолевает такая тоска, что плакать хочется. Слезы эти вовсе не сентиментальны, не жалостливы, они так же суровы, как и книга, и сама жизнь. Язык, которым написана повесть - точный, меткий, без излишеств, но при этом красочный и яркий. Чего стоит только описание пожара (приведу здесь маленький отрывок):
«Видно было, как вдали копошатся люди, и казалось, что они бессознательно толкутся на одном месте, а не мечутся в тоске и отчаянье. Видно было, как кружатся в воздухе оторванные вихрем от крыш клочки зажженной соломы, и казалось, что перед глазами совершается какое-то фантастическое зрелище, а не горчайшее из злодеяний, которыми так обильны бессознательные силы природы. Постепенно одно за другим занимались деревянные строения и словно таяли. В одном месте пожар уже в полном разгаре; все строение обнял огонь, и с каждой минутой размеры его уменьшаются, и силуэт принимает какие-то узорчатые формы, которые вытачивает и выгрызает страшная стихия. Но вот в стороне блеснула еще светлая точка, потом ее закрыл густой дым, и через мгновение из клубов его вынырнул огненный язык; потом язык опять исчез, опять вынырнул — и взял силу. Новая точка, еще точка... сперва черная, потом ярко- оранжевая; образуется целая связь светящихся точек, и затем — настоящее море, в котором утопают все отдельные подробности, которое крутится в берегах своею собственною силою, которое издает свой собственный треск, гул и свист. Не скажешь, чтó тут горит, чтó плачет, чтó страдает; тут все горит, все плачет, все страдает... Даже стонов отдельных не слышно. Люди стонали только в первую минуту, когда без памяти бежали к месту пожара. Припоминалось тут все, что когда-нибудь было дорого; все заветное, пригретое, приголубленное, все, что помогало примиряться с жизнью и нести ее бремя. Человек так свыкся с этими извечными идолами своей души, так долго возлагал на них лучшие свои упования, что мысль о возможности потерять их никогда отчетливо не представлялась уму. И вот настала минута, когда эта мысль является не как отвлеченный призрак, не как плод испуганного воображения, а как голая действительность, против которой не может быть и возражений. При первом столкновении с этой действительностью человек не может вытерпеть боли, которою она поражает его; он стонет, простирает руки, жалуется, клянет, но в то же время еще надеется, что злодейство, быть может, пройдет мимо. Но когда он убедился, что злодеяние уже совершилось, то чувства его внезапно стихают, и одна только жажда водворяется в сердце его — это жажда безмолвия. Человек приходит к собственному жилищу, видит, что оно насквозь засветилось, что из всех пазов выпалзывают тоненькие огненные змейки, и начинает сознавать, что вот это и есть тот самый конец всего, о котором ему когда-то смутно грезилось и ожидание которого, незаметно для него самого, проходит через всю его жизнь. Что остается тут делать? что можно еще предпринять? Можно только сказать себе, что прошлое кончилось и что предстоит начать нечто новое, нечто такое, от чего охотно бы оборонился, но чего невозможно избыть, потому что оно придет само собою и назовется завтрашним днем». И т.д. Читать это страшно, но захватывает покрепче любого подобного зрелища, которым изобилует телевизор.
Конечно, ужасны в «Истории…» не только природные стихии. Вот, например, описание одного из градоначальников – Угрюм-Бурчеева (на нем повествование истории города обрывается):
 «Он был ужасен, но, сверх того, он был краток и с изумительною ограниченностью соединял непреклонность, почти граничившую с идиотством. Никто не мог обвинить его в воинственной предприимчивости, как обвиняли, например, Бородавкина, ни в порывах безумной ярости, которым были подвержены Брудастый, Негодяев и многие другие. Страстность была вычеркнута из числа элементов, составлявших его природу, и заменена непреклонностью, действовавшею с регулярностью самого отчетливого механизма. Он не жестикулировал, не возвышал голоса, не скрежетал зубами, не гоготал, не топал ногами, не заливался начальственно-язвительным смехом; казалось, он даже не подозревал нужды в административных проявлениях подобного рода. Совершенно беззвучным голосом выражал он свои требования, и неизбежность их выполнения подтверждал устремлением пристального взора, в котором выражалась какая-то неизреченная бесстыжесть. Человек, на котором останавливался этот взор, не мог выносить его. Рождалось какое-то совсем особенное чувство, в котором первенствующее значение принадлежало не столько инстинкту личного самосохранения, сколько опасению за человеческую природу вообще. В этом смутном опасении утопали всевозможные предчувствия таинственных и непреодолимых угроз. Думалось, что небо обрушится, земля разверзнется под ногами, что налетит откуда-то смерч и все поглотит, все разом... То был взор, светлый как сталь, взор, совершенно свободный от мысли, и потому недоступный ни для оттенков, ни для колебаний. Голая решимость — и ничего более».
Действительно, самыми страшными в «Истории…»  оказываются именно люди: «Обыкновенно противу идиотов принимаются известные меры; чтоб они, в неразумной стремительности, не все опрокидывали, что встречается им на пути. Но меры эти почти всегда касаются только простых идиотов; когда же придатком к идиотству является властность, то дело ограждения общества значительно усложняется. В этом случае грозящая опасность увеличивается всею суммою неприкрытости, в жертву которой, в известные исторические моменты, кажется отданною жизнь...»
Я привела тут в пример отрывки, где нет никакой иронии, но книга не была бы так хороша (а Салтыков-Щедрин не назывался бы сатириком), не будь в ней эпизодов, полных иронии, и даже – «пикантных». Вот парочка из них:
«После того прибыл в Глупов статский советник Иванов, но оказался столь малого роста, что не мог вмещать ничего пространного. Как нарочно, это случилось в ту самую пору, когда страсть к законодательству приняла в нашем отечестве размеры чуть-чуть не опасные; канцелярии кипели уставами, как никогда не кипели сказочные реки млеком и медом, и каждый устав весил отнюдь не менее фунта. Вот это-то обстоятельство именно и причинило погибель Иванова, рассказ о которой, впрочем, существует в двух совершенно различных вариантах. Один вариант говорит, что Иванов умер от испуга, получив слишком обширный сенатский указ, понять который он не надеялся. Другой вариант утверждает, что Иванов совсем не умер, а был уволен в отставку за то, что голова его, вследствие постепенного присыхания мозгов (от ненужности в их употреблении), перешла в зачаточное состояние».
«[…Грустилов]задумался на минуту, потом помялся на одном месте, как бы затрудняясь выразить заветную мысль, но наконец каким-то неуверенным голосом спросил:
— Тетерева у вас водятся?
— Точно так-с, ваше высокородие!
— Я, знаете, мой почтеннейший, люблю иногда... Хорошо иногда посмотреть, как они... как в природе ликованье этакое бывает...
И покраснел. Письмоводитель тоже на минуту смутился, однако ж сейчас же вслед за тем и нашелся.
 — На что лучше-с! — отвечал он, — только осмелюсь доложить вашему высокородию: у нас на этот счет даже лучше зрелища видеть можно-с!
 — Гм... да?..
— У нас, ваше высокородие, при предместнике вашем, кокотки завелись, так у них в народном театре как есть настоящий ток устроен-с. Каждый вечер собираются-с, свищут- с, ногами перебирают-с...
 — Любопытно взглянуть! — промолвил Грустилов и сладко задумался.
 В то время существовало мнение, что градоначальник есть хозяин города, обыватели же суть как бы его гости. Разница между «хозяином» в общепринятом значении этого слова и «хозяином города» полагалась лишь в том, что последний имел право сечь своих гостей, что относительно хозяина обыкновенного приличиями не допускалось. Грустилов вспомнил об этом праве и задумался еще слаще.
 — А часто у вас секут? — спросил он письмоводителя, не поднимая на него глаз.
 — У нас, ваше высокородие, эта мода оставлена-с. Со времени Онуфрия Иваныча господина Негодяева даже примеров не было. Всё лаской-с.
— Ну-с, а я сечь буду... девочек!.. — прибавил он, внезапно покраснев.
Таким образом, характер внутренней политики определился ясно». )))
Если вы не читали «Историю…» во взрослом возрасте, то рекомендую ее прочитать, потому как, по словам самого Салтыкова-Щедрина, «тут все обременены историей: и начальники и подчиненные». Отвечая на упреки «в глумлении над народом» (не одна я, оказывается, его в этом упрекала;)), Михаил Евграфович написал: «искусство точно так же, как и наука, оценивает жизненные явления единственно по их внутренней стоимости, без всякого участия великодушия или сострадания». По этому поводу можно дискутировать, но, похоже, он прав -  он доказал это своим произведением.
Tags: М.Е.Салтыков-Щедрин
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments